Previous Entry Share Next Entry
Русский народ, русская элита и русская судьба…
kolosok_1


Издательство "Алгоритм" выпустило в свет новую книгу Сергея Кремлёва "Русские распутья, или Что быть могло, но стать не возмогло"– первый том трёхтомной истории России.  Несмотря на "виртуальное" название, первый том представляет собой, в основном, аналитический обзор реально бывшей русской истории, начиная с пра-славянских времён до эпохи Петра Великого.
Этот капитальный обзор не похож на общие курсы русской истории Карамзина, Соловьёва, Ключевского, Покровского, но не игнорирует то, что было сказано об истории России ведущими историками прошлого, а развивает их...

Необходимость в общем историческом обзоре – сжатом, но достаточно полном, назрела давно. Наиболее известны обзоры Карамзина, Соловьёва, Ключевского, но все они – продукты мысли XIX века, а нынче у нас «на дворе», как-никак, третье тысячелетие… Сейчас появился, правда, курс русской истории Акунина-Чхартишивили, но стоит сравнить его книги и книгу Кремлёва, чтобы увидеть, что они совпадают лишь в основных фактах, но не в анализе этих фактов.
К тому же, книга Сергея – не просто обзорный анализ, а анализ с выявлением точек бифуркации, когда русская история могла бы пойти не так, как она пошла в действительности, а иначе. При этом каждый раз ставится не только вопрос: «Что было, если бы?», но и вопрос: «А почему это "если бы…" не было реализовано?»
Вот что пишет Сергей Кремлёв в предисловии к книге:
«О РУССКОМ народе и русской судьбе в разное время сказано было немало, и по сей день говорится много. Сказано было и верное, и глубокое, а ещё больше было сказано чепухи…
Фёдор Тютчев написал:
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить.
У ней особенная стать,
В Россию можно только верить.
Хорошо… И даже – очень, ибо верить в Россию надо. Надо даже в нынешние – беспрецедентно глупейшие и бездарные – путинские времена.
Но не пора ли понять Россию, всё же, умом?
Неужели в России и в её судьбе – в отличие от судьбы других государств, есть нечто, что нельзя разумно проанализировать и осмыслить? И почему для измерения русской истории и судьбы не подходит общий аршин?
Ответ на такой вопрос обязательно должен быть, и в общем смысле дать ответ несложно: история России не измеряется общим аршином потому, что история России оказывается уникальной в точном смысле этого слова, то есть – единственной в своём роде, не имеющей аналогов и прецедентов.
Но в чём её уникальность?
В том, что Россия заняла собой «шестую часть Земли с названьем кратким "Русь"…»?
Но почему только Россия это смогла?
А, может, уникальность – в положении России между Европой и Азией?
Но почему Русь – ни Европа, ни Азия? Или, если угодно, почему она и Европа, и Азия?
До нашествия монголов, до погрома русских земель Батыем, Суздальско-Владимирская и Киевская Русь входили в средневековый европейский мир, и это наиболее наглядно выявляется в династических связях великих киевских и владимирских князей с правящими домами тогдашней Европы.
После того, как Русь подпала под азиатское монгольское влияние, она была почти отсечена от Европы, но в Азию не превратилась, а осталась сама собой и сумела не просто изжить монгольское иго, но включить в себя былых своих разрушителей….
Почему?
В этой книге ответ на такой вопрос, пожалуй, даётся. Он даётся, конечно, не в двух словах, однако главный тезис надо бы высказать сразу – уже в предисловии…
По крайней мере, со времён мезолита пра-славяне неизменно занимали огромное территориальное «пятно» в Центральной и Восточной Европе – от берегов Балтики, Эльбы и Одера в бассейн Вислы, и далее на восток – в Верхнее Поднестровье, Верхнее и Среднее Поднепровье и к верховьям Оки, а на севере – к озеру Ильмень и реке Волхов… Славянские территории изобиловали лесами и реками, а на востоке имели преимущественно равнинный рельеф.
Западные пра-славяне – сегодня это поляки, чехи, словаки и лужичане, граничили с германскими племенами, воспринимающими какие-то элементы культуры Древнего Рима. Южные пра-славяне – сегодня это болгары, сербы, хорваты, словенцы, боснийцы, македонцы и черногорцы, предпочли продвинуться ещё южнее – на Балканы, соприкасаясь с Византией…
А восточные пра-славяне – сегодня это русские-великороссы, украинцы и белорусы, оставались на месте, занимая середину издревле славянского «пятна», условным центром которого можно считать Поднепровье в районе нынешнего Киева. Восточные славяне никуда не уходили, а если и продвигались, то – на север и северо-восток, где не было цивилизационно что-либо значащих народов, а условия жизни были знакомыми – леса и реки. Это было не переселение, а расселение всё увеличивающегося одного рода-племени.
Отсюда, вне сомнений, и особая привязанность и преданность русских славян – великороссов, украинцев и белорусов, к своему народу и к родной земле. Когда живёшь на землях, в которых лежат кости пра-пра-пращуров, на землях, освоенных твоими предками пять, а то и десять тысяч лет назад, нетрудно прикипеть к ним всей душой.
С запада и юго-запада восточные пра-славяне соприкасались тоже со славянами, а с юга – с дикой Степью… Необходимость защиты от степняков заставляла объединяться, и родоплеменные прото-государственные объединения русских славян возникли, скорее всего, ещё в самом начале нашей эры. Если не раньше! При этом в них было сильно «вечевое» начало – сборы, сходки… Собственно, вече в том виде, в каком оно существовало у русских славян, не встречается больше ни у кого, включая славян западных и южных.
И только у русских славян очень рано сформировалось особое чувство общности прав членов племени на ту землю, которую они населяли. Такими уж оказались условия формирования именно русского национального прото-характера.
Уникальным оказалось и то, что в Европе – особенно в Западной Европе, народам приходилось тесниться на небольших пространствах, а русским славянам было куда податься... При этом родственность общерусскому у ушедших не притуплялась – они оказывались лишь пионерами на новых рубежах, за которыми подтягивались другие. Эта цивилизационная особенность приведёт со временем русских на берега и Северного Ледовитого, и Тихого океана.
Когда на пути «из варяг в греки» образовалась Киевская Русь, от которой «отпочковалась» позднее Владимиро-Суздальская Русь, общерусские права на русскую землю были делегированы великому князю… На Руси не возникло феодализма в его европейском понимании с принципом: «Вассал моего вассала – не мой вассал». В Западной Европе феодал-владетель владел вполне определённой территорией, а в Киевской и Владимиро-Суздальской Руси удельный князь сегодня мог княжить в Угличе, завтра – в Галиче, а через год или два – в Полоцке или в Великом Новгороде, – в зависимости от указаний великого князя и изменения прав старшинства… Такого не было нигде, кроме Руси!

Могла повлиять на перемещение и воля народного веча, не приемлющего одного князя, и желающего другого. Сами князья при этом были не столько владетелями, сколько администраторами и «сторожами» в своих уделах. Подробно об этом будет сказано позже.
На Руси существовало до 120 удельных княжеств, и по мере роста их благосостояния центральные связи ослабевали. Всё было бы не так и страшно – при всех княжеских распрях чувство единой русской общности сохранялось и даже укреплялось во всех слоях русского раннесредневекового общества, а, значит, имелась и база для новой централизации власти под рукой или Киева, или Владимира.
В любом случае, Русь развивалась бы и крепла даже при раздельном государственном существовании южно-русских, юго-западных и северо-восточных русских земель. Позднее это могло бы привести к образованию триединой Русской федерации…
Но тут из глубин Азии на Русь пришли монголы Чингисхана и в два года предали огню результаты цивилизационной работы русских славян на протяжении нескольких веков. Начался «монгольский» период русской истории, однако тысячелетнее чувство общности не только не исчезло в пределах земель русского славянства – собственно, уже русского народа, а позволило пережить и изжить владычество монголов, и создать, как гарантию от нового погрома, особо централизованное – самодержавное государство.
Такой судьбы и истории действительно не было ни у одного «исторического» народа, почему её и нельзя мерить общим «аршином».
Однако здесь нет мистики, а есть лишь исключительные, не характерные для других народов, факторы формирования национального характера и национального государства.

Напомню, это: 1) уникальная привязанность к родной земле, обусловленная древностью поселения; 2) уникальная государственность, обусловленная древней потребностью в объединении для защиты и ранним осознанием права на свою землю и её защиту; 3) уникальная широта подхода к жизни, обусловленная возможностью нестеснённого расширения пределов национального обитания; 4) наличие уникального по мощи и уровню влияния негативного внешнего фактора, который был, тем не менее, изжит за счёт первых трёх факторов.
Вот чем объясняется «особенная стать» России…
Поняв это, мы поймём – умом поймём, что русский народ и Российское государство могут успешно существовать и развиваться лишь как самобытные исторические явления, ассимилирующие в себе всё положительное из достижений внешнего мира, но не сливающиеся с внешним миром до тех пор, пока этот мир будет разделён межгосударственными перегородками.
Только для России условия её исторического бытия сложились так, что Россия может слиться с остальным миром лишь тогда, когда исчезнут условия несправедливого разделения мира. Для России гибельна интеграция в современный мир, «глобализованный» на западный манер, то есть – в мир, где основными оказываются принципы не общности судьбы народов и людей, а принципы индивидуалистического потребления, избыточного у одних за счёт недостаточности у других.
Именно к такому основополагающему выводу приводит анализ русской истории, начиная с её пра-славянских корней, последующий рассказ о русской истории, надеюсь, это покажет».
Тематика книги видна уже из названия её глав: «Русская элита, русский народ и русская судьба…»; «От Трипольской культуры к Змиевым» валам и начальной Руси»; «IX век – 1015 год: от Гостомысла и Рюрика к святому Владимиру»; «1019 год – 1237 год: от Ярослава Мудрого к ошибке Любеча и пожарам Батыева нашествия»; «XIII – XIV века: Жить на коленях, чтобы встать во весь рост»; «XV век – начало XVI века: Под общее знамя Москвы»; «1533 год – 1584 год: Дилемма Ивана Грозного: самодержавие царя, или своевольство боярства?»; «XVII век: Через русскую Смуту к стабильности Алексея Тишайшего»; «1696 – 1725 год: «Большой скачок» Петра Великого»; «Россия и Европа: трудный путь к разуму».
Вот как пишет Сергей Кремлёв об одном из таких исторических моментов, о которых мы обычно забываем, а зря.
«При сравнении цивилизационного уровня различных социальных слоёв в Западной Европе и в России к середине XVII века, то есть – уровня интеллектуального развития, образованности, приобщения к научному знанию, культуре т т.д., выявляется интересная и неоднозначная картина при сравнении отдельно европейских и российских «низов», и европейских и российских «верхов»…
Если не брать в расчёт деклассированные элементы, то низшим (и подавляюще массовым) социальным слоем и в Европе, и в России было крестьянство, поэтому начнём с него…
В своём «Путешествии из Москвы в Петербург» Пушкин приводил описание французским писателем XVII века Жаном де Лабрюйером (1645-1696) французских крестьян – современников русских крестьян времён Алексея Михайловича.
В 1688 году Лабрюйер в знаменитой книге «Характеры или нравы этого века» показал и ничтожество французской аристократии – не более нравственно привлекательной, чем русское боярство, и бедственное положение французского крестьянства, о котором Лабрюйер писал: «По полям рассеяны какие-то дикие животные, самцы и самки, чёрные, с лицами землистого цвета, сожженные солнцем, склонившиеся к земле, которую они роют и ковыряют с непреодолимым упорством; у них как будто членораздельная речь, а когда они выпрямляются на ногах, то мы видим человеческое лицо; и действительно – это люди. На ночь они удаляются в свои логовища, где питаются чёрным хлебом, водой и кореньями; они избавляют других людей от труда сеять, обрабатывать и собирать для пропитания и заслуживают того, чтобы не терпеть недостатка в хлебе, который сами сеют…»
Даже если сделать скидку на возможное полемическое заострение Лабрюйером вопроса, положению французской крестьянской массы в «просвещённый» век Людовика XIV не позавидуешь.
Да и вряд ли Лабрюйер преувеличивал… Скажем, в число деликатесов современной «французской» кухни входят лягушачьи лапки и улитки, однако они пришли в эту кухню не с аристократического стола, а из «логовищ» голодающих французских крестьян.
Иными словами, даже к концу XVII века народные массы Европы, и прежде всего – крестьянство, были так же далеки от достижений европейской культуры и науки, от образования и цивилизации, как и российские народные массы. Рафаэль, Тициан, Рубенс, Эль Греко, Данте, Эразм, Монтень, Шекспир, Мольер, Галилей и Парацельс были также неизвестны французскому Ивану в деревянном сабó, как и русскому Ивану в лыковых лаптях.
При этом социальное и материальное положение русского простонародья было даже более выигрышным. Так, Пушкин ссылается на мнение Фонвизина, путешествовавшего по Франции уже в середине XVIII века. Фонвизин писал, что «по чистой совести, судьба русского крестьянина показалась ему счастливее судьбы французского земледельца»… Сам же Пушкин пишет о современном ему русском крестьянине первой трети XIX века: «Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлёности и говорить нечего…»
Наконец, приведу ещё более позднее мнение Чернышевского, который через полвека после Пушкина в статье «Не начало ли перемены?» заявлял: «Русскому мужику трудно связать в голове дельным образом две дельные мысли, … его ум слишком неповоротлив, рутина засела в его мысль так крепко, что не даёт никуда двинуться – это так; но какой же мужик превосходит нашего быстротою понимания? О немецком поселянине все говорят то же самое, о французском – то же, английский едва ли не стоит ещё ниже их…»
И Чернышевский судил русского мужика ещё и слишком строго – испокон веку российскую экономику развивали, в основном, выходцы из крестьянства, а отнюдь не дворянство.
Сравнение жителей европейских и российских городов XV-XVII века будет уже далеко не в пользу русских. Но и тут русский ремесленник мог бы парижского ремесленника кое-чему и поучить. Тем не менее, очень разнились и социальное развитие европейских и русских городов, и их инфраструктура.
Впрочем, чума была тогда бичом как в Гамбурге, так и в Рязани…
Массовое развитие тогда деревянного, а не каменного, строительства на Руси, нельзя, к слову, относить к признакам отсталости. Придворный врач Алексея Михайловича англичан Сэмюэль Коллинс, живший в Москве с 1659 по 1669 год, писал другу в Лондон: «Русские думают, что деревянные комнаты гораздо здоровее, нежели каменные, и не без причины, потому что в их каменных покоях толстые своды издают из себя испарения, особенно, когда печи натоплены…»
Сегодня мы точно знаем, что наши предки были правы – при прочих равных условиях современный человек предпочтёт жить в деревянном жилище, а не в бетонном. Однако скученность русских деревянных городов – при их обширности и преимущественно одноэтажном характере, была одной из причин сокрушительных пожаров. «Впрочем, – замечал в своих записках Адольф Лизек, секретарь австрийского посольства в Москву в 1675 году, – не велика беда, если дом и сгорит. Пожитки у русских хранятся в яме, вырытой под домом, и остаются целы»…
Тем не менее, такие дома были, как дружно отмечали иностранцы, «дурны» и примитивны, так что в перспективе замена дерева камнем – на европейский лад, оказывалась в городах неизбежной.
Помянутый выше Лизек даёт интересные, хотя нередко и поверхностно понятые, картины городских русских нравов, замечая при этом, что «простой народ, подобно как и в других странах (жирный курсив мой, – С.К.), склонен к порокам». Лизек явно с натуры описывает, как «мужья лежали пьяные, без чувств, а жёны садились возле них, и снимая с себя одежду за одеждой, закладывали целовальнику на вино и пировали до тех пор, пока теряли употребление рассудка и даже возможность пить…» Но тот же Лизек пишет, что «русские женщины сколько красивы, столько ж и умны…», а ведь при пьянстве, как пороке, красавицами не остаются.
Лизек отмечает любовь русских к парным баням и признаётся, что «любопытство завлекло нас заглянуть в сад, где были бани, и мы увидели больше трёхсот Диан...» Но далее он замечает: «Мы ошиблись, однако, в своём предположении, что в этих странах не знают стыда; это инстинкт природы»… Дело было, конечно, не в инстинкте природы – аборигены тропиков этим «инстинктом» не очень-то обременены.
В целом же, знакомясь с записками иностранцев о России Алексея Михайловича, никак не выносишь впечатления, что русские городские «низы» были социально и психологически забитыми и неразвитыми по сравнению с европейскими городскими «низами».
Но если начать сравнивать цивилизационный уровень на верхних социальных «этажах», то окажется, что сравнение европейской элиты XV-го, XVI-го и XVII-го веков с российской элитой XV-го, XVI-го и XVII-го веков попросту бессмысленно, как сравнение неба и земли. И ладно бы, если бы дело ограничивалось незнанием русскими «верхами» Мольера и Ронсара… Удручал разрыв в общем развитии, в знаниях о мире…
И уж вовсе катастрофическим оказывался разрыв между научными, технологическими и культурными достижениями Западной Европы, входившей в Новое время, и до-петровской России, застревающей в позднем Средневековье. Для России Алексея Михайловича европейские технологии, наука, образование оказывались за семью замками – и уже не столько потому, что Европа отгораживалась от России «железным занавесом», сколько потому, что сама Россия отгораживалась от Европы обомшелым и прогнившим бревенчатым «занавесом».
Два-три десятилетия, от силы – полвека, и Европа, усмотрев в России лёгкую добычу, силой проломила бы этот средневековый «частокол», вломилась бы на русские земли, и горе было бы тогда народам, их населяющим…От «цивилизованного» европейского нашествия Русь уже не оправилась бы…
Русская же церковь в преддверии возможных потрясений до хрипоты спорила – допустима ли трёхкратная «аллилуйя» вместо двукратной, и как надо обходить алтарь – с востока на запад, или с запада на восток?.. И при этом яростно сопротивлялась цивилизационному вхождению России в Европу.
А русские бояре, поглаживая холёные бороды, в свою очередь толковали о том, что Москва-де – «третий Рим», «четвёртому не бывать», и тоже тупо лелеяли своё невежество…
Невежество русского крестьянина или посадского человека можно было извинить – оно происходило не от нежелания узнать что-то новое и толковое. Возможности «низов» в этом отношении были нулевыми. Хотя, к слову, можно напомнить, что царь Алексей затеял было на Руси современное судостроение – для начала в видах плавания по рекам в Каспийское море, но повстанцы Разина сожгли царский астраханский флот вместе с его флагманом – кораблём «Орёл». Принципиальное невежество «верхов» и неприятие ими европейского оказывались заразительными и для «низов».
Но «верхам»-то никто не запрещал приобщаться к европейскому знанию – со второй половины XVII века Москва была просто-таки наводнена иностранцами. Помянутый выше Патрик Гордон, к которому мы ещё вернёмся, сообщал в 1663 году, что «за последние два года в страну прибыло множество иноземных офицеров, иные с жёнами, но большинство без…»
Да, отъезд в Европу был для русских затруднён – это царствование Алексея Михайловича не красило. Но, во-первых, отъезд по делу был для представителей элиты возможен. Во-вторых, материальные возможности вполне позволяли русской элите вести европейское знание в Россию. Повсеместным же был прямо противоположный настрой – несмотря на не такие уж и редкие исключения.
В новых условиях – когда расширялись пределы государства, когда возникла перспектива взять у Европы её лучшие достижения, элитарная Россия должна была засучить рукава – как это позднее и сделал царь Пётр, и работать… Боярство же вместо этого просто коптило небо, спустив рукава в прямом смысле этого слова, то есть, обряжаясь в глупо спесивые одежды с рукавами ниже кистей рук.
Уже в который раз русская элита предавала интересы России, а в лучшем случае была к ним равнодушна. Возникала реальная опасность того, что «расейские» «ваньки и маньки» всех уровней, но особенно – элитарного, подомнут под себе великий народ Ивана-да-Марьи со всеми вытекающими из этого последствиями.
ОБ АЛЕКСЕЕВСКОЙ России иностранцы написали немало… Причём, и в этих записках прослеживается дурная традиция видеть в русском глазу соринку, не замечая в европейском и бревнá.
В результате за пределами сознания современного читателя остаётся, например, тот факт, что изысканные – на страницах романов Дюма – придворные дамы Людовика XIV обильно душились духами для того, чтобы отбить вонь от давно немытых тел.
А для русских обычаем была регулярная баня.
Одним из непременных атрибутов светского «оснащения» европейских дам даже в XVII веке были изящные палочки – костяные, серебряные, позолоченные, для почёсывания. Ведь блохи населяли тогда не только русские мужицкие кожухи, но и бархатные французские камзолы, а напудренные прически очень подходили для вшей… Глядя на живописные шедевры европейских мастеров, поверить в это сложно, но так ведь было!
И, всё же, течение европейской и русской жизни очень разнились. И в очень многих отношениях разница была не в пользу русской жизни, что и отмечали иностранцы, причём не всегда ведь и лживо. Скажем, от алексеевской России остался такой удивительный и абсолютно аутентичный эпохе и нравам документ, как «Дневник» генерала Гордона…
Патрик Леопольд (Пётр Иванович) Гордон (1635-1699) родился в Шотландии в древней дворянской семье… «Родители мои – Джон Гордон и Мэри Огилви, – писал Гордон в начале своего дневника, – наследники и владельцы поместья Охлурис»… Но сыну Джона и Мэри Гордонов не выпало стать сельским сквайром – он стал воином-наёмником, воевал офицером чуть ли не во всех европейских войсках, в том числе и в польских войсках. Любопытно, к слову, что он писал о неблагодарности поляков «к Всемогущему за столь великую и знаменательную милость Божию в даровании им побед» и об их «чрезмерной дерзости», то есть – высокомерии.
Летом 1661 года Гордон появился в России, чтобы отдать ей – уже до конца жизни – свою шпагу, да, пожалуй, и сердце, хотя он просился не раз в отставку, желая умереть на родине.
Первые впечатления от русских 26-летнего капитана Гордона удручили. Выехав из «немецкой» Риги, он в два дня добрался до города Кокенхаузена на Двине, где стоял уже русский гарнизон. Взятый царскими войсками в августе 1656 года, Кокенхаузен (Кукейнос, Кокнесе) был переименован в Царевичев-Дмитриев, но по Кардисскому мирному договору между Швецией и Россией, подписанному 21 июня 1661 года – как раз накануне приезда в Россию Гордона, город должен был быть передан Швеции вместе с другими ливонскими городами.
Гордон записал в дневнике: «В городе стоял гарнизон московитов. Видя, что на улицах такая грязь, повсюду мерзость, люди столь угрюмы, а дома ветхи и пусты, я предчувствовал – ex ungue leonem (лат. «по когтю», то есть – по одной детали, – С.К.) – великую перемену. Явившись из приветливого края, где города многолюдны, опрятны и чисты, а народ по преимуществу благовоспитан, учтив и любезен, я был весьма встревожен…»
Здесь, конечно, нельзя не учесть, что Гордон въехал в город, который должен был быть сдан по договору врагу, и русские по этому поводу радоваться никак не могли, да ещё и при виде иностранца. Однако и Псков Гордона изумил лишь при подъезде к городским стенам. Шотландец писал: «Около полудня мы увидели Псков. Он являл собою изумительное зрелище, будучи окружён каменной стеной со множеством башен. Здесь много церквей и монастырей…»
Увы, далее следует: «Проведя ночь в городе, что смердел от грязи и никак не соответствовал своему великолепному виду издали и нашим ожиданиям, …мы пустились в путь по приятному лесистому краю, подробное описание которого я не счёл достойным труда, да и не имел терпения, разочаровавшись в этих людях, примечать места их обитания».
Приехав в Москву и получив аудиенцию у царя, Гордон, «записанный» майором, быстро пришёл к выводу, что «на иноземцев смотрят как на сборище наёмников» и «не стоит ожидать никаких почестей», но позднее сам же написал, что многие иностранцы, нанявшиеся в Россию офицерами, «люди дурные и низкие, никогда не служившие в почётном звании»…
В целом же из сохранившихся дневниковых записей Гордона, ставшего в России Алексея Михайловича полковником, а в петровской России – генералом и контр-адмиралом, видно очень своеобразное и далеко не во всём привлекательное, но жизнеспособное русское общество, способное к самобытному, но не отрицающему европейское, развитию.
Впоследствии, уже обретя доверие царя, Патрик Гордон ездил с посольским поручением ко двору английского короля Карла II, но вернулся в Россию, и позднее много и полезно послужил юному Петру.
Иностранцы много писали о повальном пьянстве на Руси, и в свете этого интересны записи Гордона о том, как он, отправленный из Москвы в Лондон, перебирался через Ла-Манш в Англию: «Мы взошли на борт сразу после полудня, причём все матросы были пьяны, да и капитан нетрезв…», или как он в Германии для облегчения проезда «обещал почтмейстеру деньги на выпивку»…
Впрочем, в дневнике хватает подобных записей, относящихся и к самому Гордону, типа: «Едва мы устроились (на выезде из Москвы в Тверь, – С.К.), как прибыли английские купцы с огромным запасом всевозможных напитков. Всю ночь мы провели в обильных возлияниях и весёлых беседах».
А сколько уж написано о пожарах Москвы… Однако накануне приезда Гордона с посольством в Лондон, там 2 сентября 1666 года вспыхнул пожар – очередной, бушевавший до 6 сентября. Выгорело четыре пятых города, сгорели собор святого Павла и ещё 87 соборов, 52 гильдейских здания и 13 000 домов. Около ста тысяч лондонцев остались без крова… Когда Гордон 9 сентября появился в Лондоне, он являл собою «дымящееся пепелище»… И это – не в «варварской» Москве, а посреди «просвещённой» Европы.
Вот ещё два любопытных сюжета из «русско-шотландского» XVII века… Шотландские роялисты во времена протектората Оливера Кромвеля были вынуждены скрываться за границей… Томас Далйелл оф Бинс, бежав из лондонского Тауэра, с рекомендательным письмом находившегося в эмиграции короля Карла II поступил в 1656 году на русскую службу, стал генералом и командиром гарнизона в Смоленске. После реставрации Стюартов Томас Далйелл вернулся в1665 году в Шотландию, где был назначен членом Тайного совета и в 1681 году основал знаменитый полк Royal Scots Greys (Королевских Серых Драгун)…  За суровый нрав его противники на родине называли Далйелла «кровавым московитом» и «московским зверем»…
Интересно – не называли ли его в Москве и Смоленске «шотландским чудовищем»?
Вместе с Далйеллом в Россию бежал и знатный роялист Уильям Драммонд оф Кромликс, лорд Мэддерти. Он успешно воевал в русских войнах с Польшей, в битве под Чаусами одержал важную победу, где были истреблены 15 хоругвей польской пехоты. Драммонд тоже вернулся в 1665 году на родину – в чине генерал-лейтенанта, и позднее был удостоен титула виконта Стрэтэллан.
Патрик Гордон не был так знатен, как первые два его соотечественника, служившие в России, но, вернувшись в Шотландию, безусловно, не бедствовал бы. Да и хотел он вернуться... Однако, так и не вернулся – непросто, видно было, человеку с умом и сердцем, отдав большой кусок жизни России, с ней навсегда расстаться. Значит, сквозь русскую грязь Гордон смог рассмотреть и нечто иное, Европе не свойственное, однако достойное.
В русской истории было немало «точек бифуркации», когда мог реализоваться иной вариант эпохи, и Сергей Кремлёв показывает, что русская история после Ярослава Мудрого, – это, чаще всего, история упущенных возможностей, за исключением нескольких эпох. Иван III Великий расширил Русь… Иван IV Грозный уберёг Русь от судьбы Польши, разрушенной собственной элитой… Пётр I дал России мощный импульс развития… Только в эти периоды (да ещё, частично – в эпоху Екатерины Великой) дореволюционной истории мы не упустили свой исторический шанс, утверждает Сергей Кремлёв и указывает на причину провалов - своекорыстную имущую элиту.
Вот так – интересно, неожиданно, но исторично, сказано в книге Сергея Кремлёва о тех пластах русской истории, нижние из которых уходят в глубь тысячелетий, а верхний являет собой великую эпоху Великого Петра.
Рекомендуем!

  • 1
пиндосный текст.
поначалу - просто дискомфорт, причину которого и распознать трудно. потом - различимый звоночек - про чуму и бани.
и далее - чуть не набат. про необходимость учиться у Запада, потери времени боярами и церковниками.
принципиальное непонимание русского мира, русской природы - налицо. пишет чувак-западник, запад - ЛЮБЯЩИЙ. а Россию - НЕТ.
в моменты безделья, когда переделаны ВСЕ дела - от заработка на жизнь до исполнения долга, эту книжку почитать можно. ибо следует знать всю ту шнягу, которою бездельники заполняют м0зги сограждан. но это настолько всё далеко от насущных задач... это подобно исследованию влияния лунного света на рост телеграфных столбов. выяснению особенностей протекания агонии в результате потребления смертельной дозы иприта в сравнении с потреблением смертельной дозы ртути или мышьяка. ЗАЧЕМ? изучать РАЗНИЦУ между агониями, протекающими в результате принятия смертельных доз разных ядов? это безмерно узкая проблема судебно-медицинского характера. для того, чтобы ЖИТЬ и ПОБЕЖДАТЬ НЕ надо знать таковых особенностей: достаточно ЗНАТЬ правило НЕ ЖРАТЬ что попало с помойки и не ходить БЕЗ нужды и соответствующей защиты по гиблым местам.
а уж про точки бифуркации! взялся парик-махер про особенности протекания перитонита рассуждать!!!! ни в зуб ногой про тему, а туда же, Господи. срам. один срам.

Edited at 2016-02-21 05:22 pm (UTC)

С церковниками и боярами тоже зацепило.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account